ФОТОПАМЯТЬ: ИСТОРИЯ СЕМЬИ ИСТОРИЯ РОДИНЫ

О начале этого конкурса было объявлено в № 6 «ЦА». Было опубликовано девять из 225 фотографий Тувы тридцатых годов – из семейного архива полномочного представителя СССР в Тувинской Народной Республике Ивана Мулюкина, работавшего в республике в 1938-1940 годах.

Их публикация – наш совместный проект с редакцией Всероссийского исторического журнала «Родина», редактор которого Владимир Долматов в преддверии 60-летия добровольного вхождения Тувы в состав России заинтересовался обнаруженным им в московском архиве тувинским альбомом. Увы, все уникальные фото – без подписей. Для того, чтобы узнать, кто же изображён на них, мы и объявили первую номинацию нашего конкурса – «Узнай своих близких».

Вторая номинация – «Семейный альбом»: историческое, особенно дорогое вам фото из вашего семейного архива, связанное с историей Кызыла, Тувы, России.

Читательские письма, пришедшие на конкурс, публиковались в №№ 9, 10, 13, 15, 16, 23, 28, 29. Письма продолжают поступать, конкурс памяти продолжается.

Принимаются фотографии из вашего семейного архива с запечатлёнными на них участниками исторических событий, историческими местами, с рассказом о том, где и при каких обстоятельствах был сделан снимок, как жизнь изображённых на нём людей связана с историей Тувы и всей России. Авторысамых интересных писем в юбилейные дни будут награждены грамотами и ценными подарками. Пишите. Оставьте свой след в истории.

С героиней этого рассказа нас познакомил Владимир Осинцев (его воспоминания были опубликованы в №29 «ЦА» – «Золото… пареная черемша. Всё было»).

Тридцать юных выпускниц медицинского техникума из города Прокопьевска, среди которых была Валентина Александровна Сороковых (ныне – Чухломина) приехали в Туву через три с небольшим года после вхождения республики в состав России. Её рассказ о том, какими были первые годы их жизни в загадочном краю…

«СУГЕ» ­- ПЕРВОЕ СЛОВО НА ТУВИНСКОМ

У нас много разных фотографий, пятидесятых – шестидесятых годов, любили тогда фотографироваться, праздник – не праздник, если есть рядом фотограф – обязательно щёлкнет. Но есть среди них одна самая любимая. Лето, мой муж, Виталий Александрович, тогда ещё совсем юный, играет на гармошке, а под музыку его танцует… оленевод. Смотрю на снимок и так ярко вспоминаю прошлое, словно это было вчера…

Шёл 1948 год, мы – молодые, жизнерадостные, сильные, всё было нипочём. Спрашивают: «Куда поедете работать?», а нам всё равно, лишь бы на самолёте прокатиться. Увезли меня на Тоджу, в сумон О-Хем, это ниже Тоора-Хема на 70 километров. Там стоял один длинный деревянный дом. С одной стороны размещался медпункт, а с другой – жили старичок-радист и семья Кенден. Они учили меня тувинскому языку. «Суге» – «топор» – первое тувинское слово, которое я освоила.

Мы приехали в октябре вместе с фельдшером Ильёй Перфильевым. Заселили нас в медпункт, а там – три комнаты, в которых дырявые голые стены, железная печка и больше ничего. Стали с ним печку устанавливать, камнями её обложили, дыры в стенах мхом заткнули, глиной замазали, где сильно страшно получилось – тканью завесили, наподобие ковров, тепло стало, хорошо. В одной комнате принимали больных, в другой устроили спальню: поставили две кровати, повесили между ними кусок ткани и так жили. У Ильи в Тоора-Хеме была невеста, он к ней часто уезжал, а мне страшно оставаться одной, стала проситься, чтобы меня перевели в другое место.

Скатали мои вещи в валик, посадили на лошадь и привезли на Буламбуки. А там Катя Тарабина уже жила, тоже медсестра, и семья Васильевых (Тарабина так на Тодже, в Тоора-Хеме, до сих пор и живёт).

Вызывали часто ночью. Приедут, стучат: «Эмчи, дуза херек, кадайым эъди аарып тур». Надо ехать, женщина рожает. Тут же соберёшься и – вперёд, не знаешь, что за человек приехал, куда везёт. Ничего не боялись, никогда не закрывались, никаких замков не было. Когда уезжали, в дверь палочку втыкали – нас дома нет, нет палочки – мы дома. Заходили к нам и днём, и ночью. Надо к больному ехать на лошади – едем на лошади, приезжают на оленях – едем на оленях. Пешком ходили иногда за 70 километров по тайге. Всему быстро научились: и тувинский язык понимать, и в тайге, без особых лекарств и инструментов больным и роженицам помогать.

Приезжали всякие – с ранами зияющими, с переломами, с огромными сифилисными язвами на спинах, все простывшие. А у нас нет ни материалов, ни лекарств, йодоформ и больше ничего. Одни и те же бинты помногу раз использовали, снимали и сами стирали. Ни брезгливости, ничего не было. Это сейчас я бы после такого даже есть не стала. А сколько вшей на оленеводах было. В баньку к Васильевым водили, заставляли мыться, стричься. Сколько раз сами вшей ловили, так же в бане очищались.

Питались, как придётся. Есть мука – кипятком её заваришь и ешь. Оленеводы мясо и молоко привозили. Мы ягоды, грибы собирали, хлеб печь научились. Вода, соль, мука – всё замешивали в густое-прегустое тесто, которое мялось так, чтобы нигде не было дырочек, а затем этот кусок загребали в горячую, еще не остывшую золу и он пёкся. Считали это нормальным хлебом и ели с удовольствием. Снабжали продуктами тогда плохо, по 300-400 граммов ячменя давали на месяц, муки немного, сахара...

МЕШОК МУКИ ­­- ЗА ЖИЗНЬ ОТЦА

Мой отец после войны попал под репрессии. Он работал бригадиром полеводческой бригады в Прокопьевске. А нас, детей, четверо было, да ещё бабушка с нами, жили трудно и голодно. Я с восьми лет в колхозе работала: и снопы вязала, и сено убирала, всё делала. В 1957 году пришло маме письмо о том, что отца расстреляли, и он посмертно реабилитирован. За отца предложили маме… мешок муки! За жизнь – мешок! Для неё это предложение было… мало сказать оскорбительным. От мешка муки она отказалась.

Так что после жизни в Прокопьевске мне всё на Тодже сначала казалось хорошо. Раньше все так работали, все так жили. Зарплату получали маленькую – 420 рублей, по тем деньгам это очень немного. Но нам особо и ничего не нужно было, мы привыкли тогда так жить.

После года работы полагался отпуск, а погода нелётная.На чём ехать? Поплыли на плотах. Такого страха натерпелись – вспоминать страшно.Порог Хутинский дикий был. Даже не знаю, как до Кызыла добрались.

Приехала домой, в Прокопьевск, думаю, всё, обратно не вернусь. А без трудовой и документов куда деваться, ничего же не отдавали, пока не отработаешь положенных пять лет. Пришлось вернуться в Туву, но сразу сказала, что в Тоджу не поеду. Конечно, и красиво, и люди доброжелательные, но ни добраться туда, ни обратно выбраться нормально просто невозможно было.

СО СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦАМИ – НИКАКИХ ОТНОШЕНИЙ

Направили в Каа-Хемский район. Только приехала, меня сразу на прииск «Харал» перебросили, а это та же Тоджа! Со мной направляли работать медсестру Нину Семёновну Гридневу. Перед отправкой вызвали в Сарыг-Сепский райком партии и сказали: «Вы не должны иметь никаких отношений со спецпереселенцами, кроме как выполнять свой медицинский долг». Народ, конечно, был всякий, большинство спецпереселенцев, которые на приисках отрабатывали определённый срок. Армяне, татары, грузины – люди разных национальностей жили. Русские приискатели золото мыли.Парней молодых много, а девчонок, кроме нас, двоих медсестер, нет, конечно, они ухаживали. А мы приехали в фуфайках и в хромовых сапогах, которые перед отъездом получили.Все так одевались, так и на танцы ходили.

Несколько лет отработала на «Харале», потом нас перевели на «Ойну», там рабочих больше было, снабжать продуктами стали лучше. За семьдесят километров ездила на лошади за лекарствами в Сарыг-Сеп, однажды даже с медведем встретилась. Мне тогда главный инженер лошадь дал – смирную, хорошую, она дорогу знала, сама шла. Еду, смотрю – с горы медведь спускается. Я покрепче ногами за стремена держусь, чтобы, если лошадь понесёт, с неё не упасть, но обошлось. Лошадь только захрипела и пошла быстрее, а я кричу, песни пою, а что ещё делать-то, сильно тогда перепугалась. Хорошо, со мной были собаки, они медведя отпугнули.

Мне тогда только двадцать пять лет исполнилось. Работала: швы накладывала, зубы удаляла, роды принимала. Помню, одного притащили, он весь в грязи, голова разбита, кожа лохмотьями висит, не знаешь, за что браться. Все промыли, волосы пообстригли и 42 шва наложили на голову, лицо и шею. Однажды старатель пришел, а у него палец только на коже висел, просит: «Обстриги, Валюша, а ещё лучше – пришей, не могу, больно», рискнула – обработала и пришила. «Не знаю, – говорю ему, – может, срастется». Все срослось прекрасно. Много всего было. Приходилось делать всё быстро. Куда везти? Дороги хорошей не было, на лошади по тайге больного не увезешь, самолеты к нам не летали. Из-за этого умер тогда сын Черезовых. Надо было делать срочную операцию – аппендицит, а лекарств нет, инструментов и материалов тоже нет. Ничего нельзя было сделать. С остальными – обошлось.

О ГЕРОИЗМЕ НЕ ДУМАЛИ

 А когда уже работала на третьем прииске, «Когжербе», в 1951 году, замуж вышла, родила первого сына. К тому времени я уже девять лет отработала с золотодобытчиками. Просила: «Переведите», отказались – уехала сама. В Кызыле предложили работать в садике или в медпункте аэропорта, а я говорю: «Отправьте меня в роддом, очень хочется поработать в настоящем роддоме». Меня с радостью взяли, Анна Набатова тогда была главным врачом роддома. Роддом новый, его только в 1958 году открыли. Хотели направить меня в детское отделение, а Анна Васильевна сказала: «Нет. Девять лет отработали на приисках, принимали роды, всё умеете. Идите в родзал!» А девчонки тогда говорили, что такого вообще не было, обычно новичок проходит все этапы: детская, физиология, а потом уж в родзал. Мне сначала было как-то не по себе. Капельницы, шприцы, лекарства – всё есть. Внутривенные уколы я хорошо делала, а вот пользоваться капельницами пришлось научиться. Это сейчас в роддоме мало рожают, а тогда восемь – девять родов за смену, рожениц на второй этаж носили на носилках, вставать им сразу не разрешалось, а женщины-то всякие были – и крупные тоже. Придёшь домой чуть живая. Поэтому теперь на «четырех ногах» и хожу, без палочек никуда – суставы больные. В роддоме проработала 18 лет и уже давно на пенсии, а не забывают: приглашают на праздники, приезжают.

Работали тогда и не думали о героизме, может, и были какие-то поступки, но никто их не отмечал, о них не писали. Все жили дружно, все примерно одинаково, хотя, конечно, и ссоры случались, но об этомбыстро забывали, некогда было злиться. Старые фотографии посмотришь – все лица счастливые, радостные, будто и трудностей не было, вспоминаешь всё только светлое: доброжелательность тоджинских оленеводов, наши скромные, но весёлые праздники на приисках, своих друзей, со многими из которых до сих пор поддерживаем связь.

ЗаписалаИнна Черкасова-Тонгак

Фото из архива Валентины Чухломиной